Брэдбери Рэй - Вино из одуванчиков

Он сидел на полу, крепко прижимая к уху телефонную трубку.

И наконец ясно услышал самый неправдоподобный звук--на повороте

заскрежетал зеленый трамвай, полный чужих смуглых и красивых людей, и еще

люди бежали вдогонку, и доносились торжествующие возгласы--кому-то удалось

вскочить на ходу, трамвай заворачивал за угол, и рельсы звенели, и он уносил

-- Не надо нам было приходить!

-- А я тебе говорю, он мне позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы,

предатели, что ли,-- возьмем да и бросим его?

-- Так ведь он болен?

-- Ясно, болен. Но он велел приходить, когда сиделки нет дома. Мы

только на минутку войдем, поздороваемся, и.

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: старый

полковник сидит на полу у стены.

-- Полковник Фрилей,-- негромко позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они тоже не решались больше заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, чуть ли не на цыпочках.

Дуглас наклонился и вынул телефон из совсем уже застывших пальцев

-- Не мешай мне думать,--ответил Дуглас, глядя на пушку. Потом

перекатился на спину и уставился на небо и на макушки деревьев.--Том, до

меня только сейчас дошло.

-- Что?

-- Вчера умер Чин Линсу. Вчера, прямо здесь, в нашем городе, навсегда

кончилась Гражданская война. Вчера, прямо здесь, умер президент Линкольн, и

генерал Ли, и генерал Грант, и сто тысяч других, кто лицом к югу, а кто -- к

северу. И вчера днем в доме полковника Фрилея ухнуло со скалы в самую что ни

на есть бездонную пропасть целое стадо бизонов и буйволов, огромное, как

весь Гринтаун, штат Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то

сначала ничего и не понял! Ужасно, Том, просто ужасно! Как же нам теперь

быть? Что будем делать? Больше не будет никаких буйволов. И никаких не

будет солдат и генерала Гранта, и генерала Ли, и Честного Эйба3, и Чин Линсу

не будет! Вот уж не думал, что сразу может умереть столько народу! А ведь

они все умерли, Том, это уж точно.

Том сидел верхом на пушке и глядел сверху вниз на брата, пока тот не

умолк.

-- Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки на закупоренных бутылках блестели,

как золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

-- Второй летний урожай. Июньский уже в погребе, а вот готов и

июльский. Теперь остается только август.

Дуглас поднял бутылку теплого вина из одуванчиков, но на полку ее не

поставил. Там уже стояло много перенумерованных бутылок, все совершенно

одинаковые, как близнецы: все яркие, аккуратные, все доверху заполненные в

плотно закупоренные.

Эта -- с того дня, когда я открыл, что живу, подумал он. Почему же она

ни капельки не ярче других?

А эта -- с того дня, когда Джон Хаф упал с края земли и исчез. Почему

же она не темнее остальных?

Где же, где веселые собаки, что все лето прыгали и резвились, точно

дельфины, в волнах переливающейся на ветру пшеницы? Где грозовой запах

Зеленой машины и трамвая, запах молний? Осталось ли все это в вине? Нет! Или

по крайней мере кажется, что нет.

В какой-то книге он вычитал однажды: все слова, что говорили люди с

начала времен, все песни, какие они когда-либо пели, и поныне звучат в

межзвездных далях, и если бы долететь до созвездия Центавра, можно было бы

услышать, что говорил во сне Джордж Вашингтон или как вскрикнул Юлий Цезарь,

когда в спину ему вонзили нож. Насчет звуков все ясно. А как насчет света?

Ведь если кто-то хоть раз что-то увидел, оно уже не может просто исчезнуть

без следа! Значит, где-то, если хорошенько поискать,-- быть может, в

истекающих медом пчелиных сотах, где свет прячется в янтарном соке, что






Меню